Эхо петербургского текста в современном диалоге столиц. Топоров о «споре» Петербурга и Москвы, о различном образном восприятии двух столиц в российском сознании

Автор: Разумова Полина Сергеевна

Организация: ЧОУ «Газпром школа Санкт-Петербург»

Населенный пункт: г. Санкт-Петербург

Образы Москвы и Петербурга являются ключевыми пространственными образами в русской литературе, отражающими социальные, экономические, политические и духовные перемены в жизни страны. Особенное внимание к образным системам московского и петербургского топосов обосновывается все еще современной тенденции исследования семиотических систем, обладающих собственным языком и организованных по особым правилам, что позволяет актуализировать классическое исследование «петербургского текста» Топорова. В зависимости от избранного подхода (структурно-семиотического, философского, историософского) к исследованию культурного феномена двух столиц, их взаимоотношения могут быть охарактеризованы с разных точек зрения. В данной статье исследуются значимые особенности моделирующих систем, выделенные В.Н. Топоровым, а также анализируются образы Петербурга и Москвы в литературных текстах 20-начала 21 века, что позволяет подтвердить сложившиеся мифологемы и обозначить их современную трансформацию.

Важным разграничением, проведенным В.Н. Топоровым, в дискурсе тематического означивания Петербурга и равно применимым к Москве, является разнесение «петербургского мифа» и «петербургского текста». Л.З. Полещук в статье «Петербургский текст» и петербургский миф в концепции В.Н. Топорова» отмечает превалирующую абстрактность мифа, предлагая понимать под ним «мифологический инвариант не имманентный конкретным текстам»[1], не существующий «потенциально в рамках определенного типа художественного сознания». Петербургский текст, в таком случае, воспринимается как «воплощение этого инварианта на текстовом уровне» и «оказывается вторичным по отношению к петербургскому мифу». Это замечание тем более значительно в сопоставительном диалоге двух столиц, характеризовать которые возможно лишь объединив мифологический и текстуальный уровни, осознавая при этом их внутрисистемную взаимосвязь и априорность.

Основной объем работы В.Н. Топорова посвящен установлению и пристальному рассмотрению именно петербургского текста как совокупности произведений о Петербурге, его генезису и структуре. Автор указывает на семантическую связность литературных текстов, обосновывающую активную «память текста», не просто интерпретирующую претексты, но отвечающую за механизмы текстопроизводства: «Однако, такое единообразие описаний Петербурга, создающее первоначальные предварительные условия для формирования Петербургского текста, по-видимому, не может быть целиком объяснено ни сложившейся в литературе традицией описания Петербурга, ни тем, что описывается один и тот же объект, а описывающий пользуется имеющимися в его распоряжении «штампами». <…> Единство Петербургского текста определяется не столько единым объектом описания, сколько монолитностью максимальной смысловой установки»[2]. Однако Топоров подчеркивает, что сам Петербург принадлежит к числу «сверхнасыщенных реальностей», неотделимых «от мифа и всей сферы символического».

На этой связи образа города и мифов, его наполняющих, стоит сконцентрироваться, говоря о «петербургско-московской антонимичности и противопоставленности», которая совершенно корректно возводится Топоровым к идее целого, цельно-единого. На мой взгляд, все инварианты мифологем двух столиц вплоть до современного этапа дополняют концепцию оппозиционного единства, в котором каждая из единиц стремится «морально компенсировать утрату властных ресурсов и лидерства» за счет мнимого конкурента. Для подтверждения этой мысли обратимся к эволюции образов Петербурга и Москвы в 20-начале 21 века и к текстам, эти образы закрепляющим.

Мифология как Петербурга, так и Москвы неоднородна, что определяется и историей городов, и различиями в идеологиях, сконцентрированных вокруг столиц. Первоочередность в становлении мифологической системы по праву принадлежит Москве, величие которой О.И. Вендина предлагает отсчитывать с 1328 года, с момента окончания Успенского собора, «ставшего символом великокняжеской власти»[3]. Это событие косвенно ознаменовывает развитие двух ключевых для образа Москвы мифов: миф о «Третьем Риме», восходящий к 16 веку, когда Москва вписывается в общую историю христианского мира, и миф о Москве «великокняжеской», объединяющий преставления о древней столице, патриархальной, исконно русской, православной.

В петровскую эпоху миф о стольном граде, созданном по образцу Божьего града, отодвигается на второй план мифом о каменном городе, окне в Европу, о европейской столице России – Петербурге. В очерке «Петербург – Москва» Е.И. Замятин говорит о петербургоцентричности литературного взгляда: ««Большая дорогая русской литературы до революции проходила через Петербург. Здесь был стольный город русской литературы, Москва много десятилетий оставалась только русской провинцией... <…> все это на веки запечатлено в русской литературе, начиная от “золотого” ее века, от Пушкина, Гоголя, Достоевского, Льва Толстого, вплоть до заканчивающих “серебряный” век Блока, Сологуба, Белого, Ремизова. Москва в окуляр большой литературы попадала изредка и как-то случайно, только один Толстой делил себя почти поровну между Москвой и Петербургом»[4]. И действительно, до XX века образ Москвы наполнен аспектами повседневности, которые запечатлеваются в художественных текстах и в воспоминаниях: «Москва – старая домоседка, печет блины глядит издали и слушает рассказ, не подымаясь с кресел, о том, что делается в свете»[5].

За Петербургом закрепляются мифологические схемы, во многом основанные на факте его создания и отношении к создателю Петру I, кроме того, став новой столицей, Петербург оказывается этимологически связанным с Римом и объединяет в себе европейскую, византийскую и русскую традиции. Несмотря на этот величественный союз, еще Топоров акцентирует особое внимание на том отрицательном, которое мифологизируется в образе Петербурга: «ни к одному городу в России не было обращено столько проклятий, хулы, обличений, поношений, упреков, обид, сожалений, плачей, разочарований, сколько к Петербургу»[6]. Отрицательное отношение к городу-призраку, город-миражу, бесчеловечному, городу, в, в котором «самое смерть кладет в основу новой жизни», как и положительное (например, «неблагоприятное впечатление от Петербурга при первой встрече и постепенная перемена к отчетливо положительному отношению») возводят город в один ранг со второй столицей, отношение к которой также характеризуется исключительностью и противоречивостью.

Какой вид приобретает дихотомия городов-столиц в петербургском и московском текстах 20-21 века? Топоров приходит к выводу о взаимодополняющих отношениях между Петербургом и Москвой, «подкрепляющих и дублирующих друг друга»[7]. Рассмотрим современные мифы и тексты, складывающиеся вокруг этих явлений, дабы подтвердить мысль о «дуалистическом типе воплощения цельно-единого» и отметить особенности развития каждой из частей дуалистической системы.

«Московская» проза А. Белого, М.А. Булгакова, А.П. Платонова, Б.Л. Пастернака, Ю.В. Трифонова и поэзия М.И. Цветаевой, О.Э. Мандельштама, С.А. Есенина, Б.Ш. Окуджавы, А.А. Вознесенского, В.С. Высоцкого во многом определили развитие образа Москвы 20 века, запечатлев топографические, ландшафтные, символьные составляющие города. М. Цветаева в цикле «Стихов о Москве» продолжает развитие мифа о Москве как православной столице, символе русской национальной святыни:

Царю Петру и Вам, о царь, хвала!

Но выше вас, цари, колокола.

 

Пока они гремят из синевы —

Неоспоримо первенство Москвы.

 

— И целых сорок сороко́в церквей

Смеются над гордынею царей![8]

 

Кроме того, поэтесса апеллирует к устоявшимся мифам «города на семи холмах» («Семь холмов — как семь колоколов»), «нерукотворного града» («Из рук моих — нерукотворный град // Прими, мой странный, мой прекрасный брат»). Обращается к православному контексту и О. Мандельштам: «Ее церквей благоуханных соты — // Как дикий мед, заброшенный в леса»[9], - однако в восприятии поэта противоречивость Москвы оказывается куда более выраженной:

 

Все чуждо нам в столице непотребной:

Ее сухая черствая земля,

И буйный торг на Сухаревке хлебной,

И страшный вид разбойного Кремля.

 

Мандельштам использует эпитеты «дремучая», «угрюмые», «хитрая», «жалкая», «мутная», характеризуя обыденную жизнь города, который «всем миром правит».

 

Образ «Москвы кабацкой» неразрывно связывается с именем С. Есенина, уже само заглавие цикла наводит читателя на печальные размышления. Устоявшиеся лексемы «Красная Москва», «Новая Москва», «Православная Москва» растлеваются разгулом, пьянством, дикостью – теми чертами национального характера, о которых до 20 века не принято было писать. Экспрессивность характера ряда стихотворений («Волчья гибель», «Пой же, пой...») и гармоничность, музыкальность других («Не жалею, не зову, не плачу...») лишь подчеркивают противоречивость образа Москвы, душа которой сочетает в себе разгульность, бунтарство, жестокость, пьяный угар с одной стороны и широту чувств, древние устои, сознание загубленной судьбы – с другой.

 

В. Высоцкий не просто развивает оптику взгляда на Москву «изнутри», с самых обыденных и порой неприглядных сторон (например, обращаясь к образу тюрем), но наделяет столицу характерными советскими топонимами: Бутырка, Таганка, Пресня, Садовое кольцо, Большой каретный и др. Его поэзия, обостренно экспрессивная, оказывается связанной с определенными жизненными реалиями, оживляя тем самым образ Москвы, делая его реальным и даже осязаемым: «Но родился и жил я и выжил, // Дом на Первой Мещанской в конце»[10] или «— Эй, шофер, вези в Бутырский хутор, // Где тюрьма,- да поскорее мчи! // — Ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал // — Разбирают уж тюрьму на кирпичи»[11].

 

Оживание образа города становится возможным и за счет его помещения в диалогическое взаимодействие с современной и классической русской культурой. Так, поэма в прозе В. Ерофеева «Москва – Петушки» уже по авторскому жанровому определению и мотиву пути отсылает читателя к поэме Н.В. Гоголя «Мертвые души». Кроме того, «…активная цитация одних стихотворных текстов и постоянная отсылка к другим создаёт постоянный стиховой фон, на котором так отчетливо «слышны» и собственные ерофеевские «случайные метры», кажущиеся в этом контексте цитатами из русской поэзии «вообще»[12]. К слову, интертекстуальность и апеллирование к опыту прошлого – характерная особенность культуры рубежа веков и, следовательно, важная характеристика современного «московского текста» (далее станет понятно, что и современного «петербургского текста»).

 

Таким образом, 20 век не только продолжает развитие укоренившихся мифов о Москве, но и создает новый взгляд на город, весьма противоречивый и беспристрастный. Москва, как ранее Петербург, становится пристанищем пороков, обид, сожалений, появляется все больше негативных характеристик, вплоть до сравнения с сумасшедшим домом, но, вместе с тем, город остается близким и родным для тех, кто упоминает о нем в своем творчестве.

«Московский текст» русской литературы конца 20 – начала 21 века включает тексты В. Пелевина, В. Маканина, С. Шаргунова, Р. Сенчина, О. Славниковой, Е. Гришковца и других авторов. Рубеж веков во многом воспроизводит ключевые элементы предшествующей мифопоэтики, наполняя ее современными реалиями, «социокультурная среда города воспринимается героями как привычная среда обитания и, вместе с тем, как фактор внешнего давления, побуждающий к активным действиям, к преобразованию действительности и отбирающий частное время, заставляющий существовать в ускоренном темпоритме мегаполиса»[13].

Так, Москва в прозе С.А. Шаргунова – город-храм, пропитанный социокультурными противоречиями и несправедливостью. Манежная площадь в романе «Книга без фотографий» (2011 год) становится сердцем русского бунта, ареной столкновения: «Они играли в сокс и ржали. Они не обращали внимания на внешний мир — гул, грохот и дым, долетавшие с Манежки»[14]. Образ Москвы уже не соотносится с мифологемами «домоседка» или «православная», она становится урбанизированной, карьеристской. Все более актуализированным становится восприятие столицы как единственного города, окруженного провинцией, и, соответственно, на первый план выдвигается противоречие между Москвой и всем остальным российским миром.

А что же Петербург 20 – начала 21 века? Освободившись от бремени столичного города, теперь уже Ленинград возрождается духовно и физически, выстояв перед лицом смерти блокадного времени и стараясь насколько возможно сохранить свой облик. В начале века за городом закрепится мифологема «колыбель революции», и он будет восприниматься в масштабе всей российской историей, с ее трагедиями – Первой мировой войной, революцией, гражданской войной – и потерями, однако Великая Отечественная война, пережитая уже не в статусе столицы воздвигнет над Ленинградом ореол мученичества и соответствующий миф о выстоявшем, воскресшем, спасшемся. С течением времени дискурс города все более свяжется с самоидентификацией в качестве «культурной столицы» и «городом-хранителем традиций», переняв этот статус от своей старшей сестры - Москвы.

Петербургский текст 20 века неразрывно связан с Серебряным веком русской поэзии, с творчеством А.А. Блока, А. Белого, Н.С. Гумилева, А.А. Ахматовой, нельзя не упомянуть «петербургский текст» И. Бродского, А. Битого и «ленинградский текст» С. Довлатова, А.Я. Розенбаума. Продолжая традицию предшественников, творцы «петербургского текста» изображают его двояким: неоднороден, сложен и многогранен Петербург для Анны Андреевны Ахматовой, творчество которой охватывает большую часть 20 века и отражает как внутренние изменения самого города, так и переменчивое отношение к нему. На примере текстов, созданных поэтессой, легко отметить смыслообразующие характеристики города на Неве в разные периоды 20 века.

 

Первые стихотворения А. Ахматовой о Петербурге торжественны и светлы. В них изображен Петербург Пушкина, овеянный русской культурой, топонимом становится Царское село, где прошли детские годы поэтессы:

 

Смуглый отрок бродил по аллеям,

У озерных грустил берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.[15]

(1911 год)

 

С сожалением говорит о Петербурге лирическая героиня Ахматовой в 1915 году, предчувствуя грядущие перемены и разрушение исторического облика прекрасной столицы: «Ты – как грешник, видящий райский // Перед смертью сладчайший сон...»[16]. Ахматова повторяет мифологемы «гранитного города» («… как любила глядеть я // На закованные берега», «Гранитный город славы и беды»), «города-грешника» («ты – как грешник») и обращается к эсхатологическому мифу, предвещая конец знакомого и близкого Петербурга. В «Посвящении» 1940 года город уже именуется «столицей одичалой», вокруг него все более сгущаются краски: «Там встречались, мертвых бездыханней, // Солнце ниже, и Нева туманней»[17], описательный дискурс наполняется образами тюрем, «каторжных нор», чувства, испытываемые лирической героиней – «горе», «смертельная тоска», ощущение конца жизни («Словно с болью жизнь из сердца вынут»).

В поздней лирике Ахматовой все чаще возникает мотив памяти, памяти о том Петербурге, что безвозвратно утрачен, о тех днях, что ушли навсегда:

 

Я к розам хочу, в тот единственный сад,

Где лучшая в мире стоит из оград,

 

Где статуи помнят меня молодой,

А я их под невскою помню водой.[18]

 

К слову, «город памяти», «город-музей» - один из наиболее выраженных, на мой взгляд, мифов о современном Петербурге, и именно со второй половины 20 века этот миф начинает зарождаться и поглощать другие инварианты. Апогеем дискурса памяти как единственного пристанища для существования образа Петербурга является творчество И. Бродского. В действительной жизни поэта Петербурга больше нет, однако его реальность возможна благодаря непосредственному визуальному переживанию:

 

Я вырос в тех краях. Я говорил «закурим»

их лучшему певцу. Был содержимым тюрем.

Привык к свинцу небес и к айвазовским бурям.[19]

 

И далее:

 

Теперь меня там нет. Означенной пропаже

дивятся, может быть, лишь вазы в Эрмитаже.

(«Пятая годовщина». 4 июля 1977 года)

 

Петербург Бродского, описываемый поэтом как в период творчества, связанный с жизнью на родине, так и в эпоху эмиграции, очень предметен. Благодаря этой образности достигается максимальная близость потенциального реципиента к контексту, в который его погружает автор, а Петербург, испещренный именами, топографическими деталями, бытовыми особенностями, становится многогранным и живым, буквально действующим лицом. Та же наполненность разнохарактерными деталями, как отмечалось ранее, характерна для современного образа Москвы.

Еще одним творцом петербургского мифа, творчество которого оказалось вписанным в петербургский текст наряду с И. Бродским, является Сергей Довлатов. Именно в Петербурге писатель поселился в 1944 году и прожил большую часть жизни, вдохновляясь городом, его атмосферой и особенностями советского социума. В «Чемодане» память о Петербурге Довлатов сохраняет вещественно, обращаясь к предметам, связанным с собственными воспоминаниями, событиями, лицами. Так, «креповые финские носки»[20] отсылает к сложной финансовой ситуации, когда «дефицит» превратился в «неликвид», а «офицерский ремень» напоминает герою о службе в лагерной охране.

Апеллирует к памяти и заявляет о невозможности подлинной «высокой культуры» после катастроф 20 века Андрей Битов. В романе «Пушкинский дом» Петербург предстает непосредственно городом-мифом, городом культуры, созданным для прогулки. В нем невозможна жизнь, он соединяет традиции и выступает в качестве своеобразного пантеона, недаром местом действия становится Институт русской культуры – явное воплощение «петербургского текста», как видел его В. Топоров. Монументальность, трагизм, переработка опыта прошлого, постоянство культурных аллюзий, свидетельствующих об укорененности мифологических образов, подчеркиваются стилистическими, жанровыми и композиционными постмодернистскими приемами. Битов использует многочисленные цитаты русской и зарубежной классики, принцип произвольного монтажа с лирическими отступлениями, деканонизирует литературу как таковую и советскую эпоху. Последняя осмеивается и принижается, заметно уступая «пушкинской», маркированной упоминанием культурных знаков эпохи («пророк», «маскарад», «дуэль», «бесы», «медный всадник», «выстрел»).

Таким образом, становится очевидной фундаментальная основа современного «петербургского текста» - его обращенность в прошлое, стремление канонизировать и законсервировать эпоху былого расцвета, определенная стагнация памяти, погружающей город в состояние города-музея. Эта тенденция, определенная трагедией разрушения и ведущая отсчет с начала 20 века, все более закрепляется и узаконивается в текстах, близких к современности. Вместе с тем, эта традиция взгляда назад позволяет сохранять за городом весь объем «петербургских текстов» и «петербургских мифов», авторы и сейчас обращаются к петровскому Петербургу, Петербургу Пушкина, Гоголя, Достоевского, все более наделяя «Северную столицу» культурной составляющей, означивая ее как город-памятник, городом-хранитель прошлого величия.

Подводя итог и возвращаясь к разговору о «петербургско-московской антонимичности и противопоставленности», можно сделать вывод о принципиально разнонаправленных линиях развития «петербургского и московского текстов», основанных на различии в восприятии современных городов. «Петербургский текст» обращен в культурное прошлое, время царственности, грандиозности, величия, в нем транспонируются наиболее значимые образы, превращающие Петербург не только в «колыбель революции», но и в «колыбель культуры», ее «хранительницу», «культурную столицу России». Московский текст развивается в другом направлении. Обостренно социальный, наполненный внутренними противоречиями, он аккумулирует наиболее значимые темы повседневности, облик нынешней столицы – это облик урбанизированный, облик «города-мегаполиса». Не исключается при этом и постмодернистская тенденция интертекстуальности и обращения к образам прошлого, но в случае «московского текста» это апеллирование – лишь способ подчеркнуть различия между Москвой прошлого и Москвой современной.

Можно ли на основе этих характеристик разрешить многовековой спор двух столиц и определить первенство какой-либо из них? Подчеркнутая разнонаправленность развития городов, их сконцентрированность на противоположных сферах человеческой жизни лишний раз подчеркивает концепцию оппозиционного единства и позволяет говорить о диалоге Петербурга и Москвы, об их неотъемлемой взаимосвязи и взаимодополняемости, что подтверждает идею В. Топорова о цельно-едином восприятии городов и, вместе с тем, актуализирует феномен «петербургского текста».

Библиография:

1. Топоров В. Н. Петербургский текст русской литературы // Избранные труды. Т. 58. / СПб: Искусство—СПБ, 2003. — 616 с.
2. Полещук Л.З. «Петербургский текст» и петербургский миф в концепции В.Н. Топорова. / Вестник КГУ им. Н.А. Некрасова, № 1, 2008.
3. Вендина О.И. Москва и Петербург. История об истории соперничества российских столиц. М., СПб.: Полития, 2003.
4. Замятин Е.И. Москва – Петербург // Я боюсь. Литературная критика, публицистика, воспоминания. / М, 1999.
5. Гоголь Н. В. Петербургские записки 1836 года // Полное собрание сочинений. В 14 т., Т. 8/ М.; Л.: АН СССР, 1937—1952.
6. Цветаева М.И. Поклонись Москве… М.: Московский рабочий, 1989 – 528 с.
7. Мандельштам О.Э. Сохрани мою речь навсегда… Стихотворения. Проза. М.: Эксмо, 2022 – 650 с.
8. Есенин С.А. Мне осталась одна забава… // Полн. собр. соч. / М.: Азбука, 2023 – 800 с.
9. Высоцкий В.С. Прерванный полет. Стихи и проза. М.: Азбука, 2022 – 1045 с.
10. Ерофеев В.В. Москва – Петушки. М.: Азбука, 2020 – 224 с.
11. Орлицкий Ю.Б. Анализ одного произведения: «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева // Сб. науч. Трудов / Тверь: Тверской государственный университет, 2001.
12. Селеменова М.В. Образ Москвы в русской литературе начала XXI века. М.: Московский городской университет управления Правительства Москвы, 2015.
13. Шаргунов С.А. Книга без фотографий. М.: Редакция Елены Шубиной, 2023 – 256 с.
14. Ахматова А.А. В то время я гостила на земле… М.: Азбука, 2022 – 416 с.
15. Бродский И.А. Стихотворения и поэмы // В 2-х т., Т.2 / СПб.: Лениздат, 2019 – 1408 с.
16. Довлатов С.Д. Чемодан. М.: Азбука, 2021 – 160 с.
17. Битов А.Г. Пушкинский дом. М.: АСТ, 2023 – 496 с.